Я вспомнил об этом случае лишь потому, что некоторые наши любители явно обольщаются, полагая, будто джаз в Америке благоденствует. Судьбы многих джазовых музыкантов, даже самых именитых, складываются трудно. На них никак не распространяется коммерческий бум, бушующий вокруг идолов поп- и рок-музыки.
Другая памятная для нас встреча состоялась с Джерри Маллиге-ном и его небольшим ансамблем. Это было поистине «созвездие» джазовых виртуозов. Мне трудно сейчас назвать поименно всех музыкантов, но один из них, Боб Брукмейер, игравший на вентильном тромбоне, запомнился хорошо — такой фантастической техники я раньше ни у кого не слышал! После концерта мы проговорили с музыкантами всю ночь. Помнится, у нас даже вспыхнул спор. Он свелся, в основном, к вопросам полифонии. Я задиристо утверждал, что джаз по своей природе гомофоничен и «вертикален», что полифония в том виде, в каком она представлена в классической музыке,— джазу недоступна, да, пожалуй, и не нужна. Джерри Маллиген бурно возражал мне. Потом, неудовлетворенный словесным поединком, взял инструмент, подозвал Боба Брукмейера — и они вдвоем стали наглядно «доказывать», как я был неправ. Играли они увлеченнейше, демонстрируя отменную полифоническую технику. Джазовые темы излагались в увеличении, уменьшении, каноном, проходили во всех видах контрапунктов и т. п. Артисты выказали глубокие познания в музыкальной литературе — от венских классиков до Стравинского и Шенберга. Я был сражен. Вот, оказывается, какие мастера делают настоящий джаз. Впрочем, удивляться было нечему. Чтобы создать некую ценность в искусстве — будь то опера, симфония или небольшая джазовая пьеса,— необходим высший уровень мастерства, на основе которого может родиться подлинное творчество.
Мои представления о джазе расширились после концертов пианиста Ахмада Джамала (меня увлек его ажурный, изящный фортепианный стиль) и замечательной певицы Крис Коннор. Когда я увидел на эстраде немолодую, усталую женщину, я не мог представить, что она способна захватить искушенную в джазе публику. Но вот она запела, лицо ее озарилось, помолодело — и душа моя распахнулась навстречу удивительному по тембру голосу, не уступавшему красотою голосам прославленных певцов «Метрополитен-опера». Меня буквально бил озноб, когда я слушал, как пела Крис Коннор непритязательные мелодии популярных джазовых песен.
Я понял, в чем была причина моего прежнего равнодушия к джазу. Я путал коммерческий, штампованный, разукрашенный на потребу невзыскательной публике псевдоджаз с джазом подлинным, вырастающим из живой народной традиции. Этому истинно творческому джазу не нужны огромные залы, зеркальные сцены, ослепительные фраки и прочая мишура; выдвинув из своей среды настоящих художников-творцов (достаточно назвать Эллингтона и Колтрейна), он постоянно что-то пробует, ищет, ошибается и создает новые формы и стили, которые двигают вперед весь жанр.
С той поры я внимательно слежу за развитием джаза на Западе и в нашей стране. Слушаю, стараюсь постигнуть то новое, что вносит джаз в музыку. Несомненно, джаз оказывает влияние на мое творчество. Влияние надо понимать не как формальный перенос джазовых схем и приемов в ткань собственно авторской музыки, а как воспроизведение духа джаза — в моем, естественно, понимании. Во Втором фортепианном концерте, в третью часть («Контрасты») я вмонтировал несколько кратких эпизодов, где дана вольная интерпретация лексики знаменитого «Модерн джаз-квартета». Я стремился воспроизвести характерные тембры, ритмику, гармонические ходы, свойственные игре этого ансамбля. Хотелось дать в Концерте резкий стык различных музыкальных стилей.
Отголоски джаза можно найти и в некоторых других моих пар титурах; это, в частности, проявилось в трактовке медных и ударных инстру
ментов. Мне особенно близок в джазе его пульс, богатая ритмическая основа,
пиетет синкопы, и гораздо меньше меня увлекает джазовая гармония, которая
кажется мне бедноватой, в чем-то «регламентированной».  Значителен вклад джаза в развитие исполнительской культуры во ! всех сферах музыки. Мы подчас не замечаем, как отдельные приемы джазовой игры постепенно внедряются в технический арсенал музыкантов классического профиля. Наконец, следует сказать и о том, что джаз породил совершенно особый вид музыкотворчества — когда исполнитель и композитор нерасторжимо слиты в играющем артисте. Впрочем, джаз не столько «породил», сколько «возродил» давнюю традицию, разумеется, в новых формах. Джаз как бы возвращает музыке то, что она некогда утеряла.